Про Васю. Екатерина Великина

А что от ее любви осталось? Блеклые фрейдистские сны, засушенная роза на серванте и посаженная печень? Что вообще должно оставаться от любви? Петрова бы, наверное, сказала, что от любви бывают только дети и сифилис. Ну еще и алименты, пожалуй.
Дура она, Петрова эта.

А сифилиса у Маши никогда не было. И детей тоже.
— Маша, надо предохраняться! – учила Машу мама, бывший работник главка. – У нас в Управлении, у одной женщины дочка двойню родила.

Глядя на свое худое, покрытое ржавыми родимыми пятнами тело, Маша понимала, что двойню ей разместить негде, и шла в аптеку за презервативами.

В первый раз было немного неудобно – она попала сразу же после перерыва и толпа бабок с бесплатными рецептами здорово проехалась по ее персоне. А потом она привыкла и даже находила удовольствие в покупке латекса. – Презерватив являлся гарантом социальной принадлежности влагалища, почище семейного фото в рамке. Кокетливо выпирающие из заднего кармашка пакетики, напрочь отбивали вопросы подруг «как оно там у тебя вообще». И не важно что «вообще-то все было плохо» — резина говорила об обратном. «Я трахаюсь каждый день», — говорила резина, — «Каждую ночь и каждый вечер. Иначе зачем бы я лежала в этом самом кармане?»

— Действительно, зачем? — вздыхали подружки, и провожали Машу завистливыми взглядами.

Иллюзия любви жила и в цветах. Но с цветами было хуже: во-первых они стоили денег, а во вторых за их покупкой могли поймать. Что бы она тогда ответила? Что все авансы, премии и командировочные, уходят на бутоны в золоченой обертке?

Но Васю родили именно цветы. Точно похотливый античный бог, он вышел из них, и остался навсегда.
Это случилось зимой.

В тот день Маша была особенно несчастной. — Опоздавший троллейбус, потерявшийся отчет, традиционный выговор начальства.
Эмоции требовали выхода, и Маша спустилась к Петровой, чтобы поплакаться. Но и там ее ждал удар: вместо привычной, изъеденной солями дружеской жилетки, Машу встретил неожиданно кокетливый норковый жакетик с меховой розочкой у ворота.

— Лешка подарил, — ехидно осклабилась Петрова. – Говорит, чтоб не мерзла.
И было в этом «не мерзла» столько вызова, столько превосходящей неизвестно-что бабьей сущности, что жизнь Машина померкла, и опустела в один миг.

Она просидела на работе до вечера – все боялась, что откроет дверь, а там, вместо колкого январского снега пустота пахнет ей в лицо, и закрутит-завертит.
Но никакой пустоты не было. Даже наоборот. – Ошалевшие от пришествия нового года граждане, довольно живо фланировали по улице, ругаясь на гололед и автотранспорт. Глядя на эти, большей частью скучные, практически брейгелевские лица, Маша вдруг почувствовала себя лучше.

— В конце-концов, это глупость – так поедать себя из-за какой-то меховой розочки, — рассуждала она по дороге домой. – Тоже мне, розарий ходячий…
И, словно в подтверждении своего флористического манифеста, купила она увесистую охапку невесть-каких цветов. – И желтые там были, и красные, и синие, и даже травка-метелочка была. Все как у людей.

— Откуда? – спросила у Маши удивленная мама, запихивая вечернюю газету в карман халата.
— Вася подарил, — с вызовом ответила ей Маша и начала разуваться.
Так, неожиданно для самой Маши, Вася появился на свет и тут же начал жить отдельной, вполне самостоятельной жизнью.

Как и большинство мужчин, был он глуп своей мужской глупостью, но от этого еще более реален и значителен.
Как ни странно, главную особенность Васиного характера прежде всего разгадала мама Маши.
— Дурак он, Вася, твой, — добродушно сказала она. – Цветы-то перемороженные совсем.
— И правда, дурак, — радостно согласилась Маша. – Он меня в кино зачем-то пригласил. На послезавтра.

Послезавтра Маша поняла, что Вася не только неумен, но и нахален. – Во-первых купил билеты на последний ряд, а во-вторых, начал лезть целоваться еще во время титров.

— Целоваться в кино? Анахронизм, — безжалостно выдохнула на нее в курилке Петрова. — Он бы тебя еще в музей сводил. Па-ле-он-то-ло-гический.

Но Маша пропустила петровские речи мимо ушей. – Неизвестно еще, что лучше – Вася со своим кино, или ейный Лешка, который то норковые жакетики, то кулаком по уху.
— А летом, мы может быть, в Аман поедем, — вальяжно протянула она и стряхнула пепел с сигареты.
— Так прям и в Аман, — не унималась Петрова. –Вы же только-только познакомились.
— А он очень решительный, — в тон ей ответила Маша. – И потом Аман, это тебе не Сейшеллы, а так…
Только что вернувшаяся из Эмиратов Петрова обиженно хмыкнула и уползла к себе.

А Вася рос. Зима сменялась весною, весна распускалась в лето и вместе с этой довольно скучной сезонностью, набирал он свою настоящую мужскую силу. Точно ядовитый фрукт, необъяснимая ошибка природы, колесил Вася по женским светелкам, и всякий, вкусивший янтарный бок Его, был навсегда отравлен идеальностью Васиного организма.

— Пишет стихи? — причмокивала неисправимая идеалистка Сидорова. – Как это? Вот так прям берет и пишет?
— Ну да, — рассеяно вздыхала Маша. – Романтик… Или сумасшедший.
На слове «сумасшедший» Маша делала значительное лицо, и вновь уходила в любовный морок.
— Подожди! Я не поняла. Он тебе их пишет что ли? – давилась кофе Сидорова.
— А то кому же? – еще более рассеяно вздыхала Маша. – Правда там с рифмой не очень…
У Сидоровой сохли губы, и жгло в подреберье – плохие Васины стихи метастазами проникали внутрь и подбирались к сердцу.
После Машиного ухода Сидорова мучалась 3 дня, и даже бегала в женскую консультацию за больничным.

Жадная Егорова, напротив, отделалась легким насморком: углядела штампик на цепочке. А не углядела бы – лежать ей с ангиной, хапуге.
Цепочка и впрямь была хороша: тоненькая, серебряная, с крохотными капельками позолоты в сочленениях и небольшим бирюзовым камушком вместо кулона.
— Вчера подарил, — звенела цепочкой Маша. – Говорит, к глазам подходит.
— Да, недурна, — как-то по-лисьи отвечала Егорова. – На антикварную похожа. Дай посмотреть!
Маленькими своими руками вертела она Васин подарок, и бирюзовый плевок тускло мерцал при свете лампы.
— Вот! Штамп-то турецкий. И никакой это не антиквариат! – почти сразу же просияла она. – Дурят мужики нашу бабу как могут.
— Но ведь к глазам-то все равно подходит, — улыбалась Маша, и синий взгляд ее сливался с бирюзовым намертво, и в носу Егоровой першило и мокло.

Таня, Лека и Кирочка простудились сразу же. Коллективный грипп носил весьма острый характер. – Вася не увлекался футболом, как Юрик, не раскидывал носки, как Славик, и не храпел как Иннокентий.
— Как это не храпит? – расстраивалась Кирочка. – Может быть ты его чем-нибудь особенным кормишь?
— Вообще не кормлю, — пожимала плечами Маша. – Он и сам прекрасно готовит.
— Сам готовит? – еще больше расстраивалась Кирочка. – И как? Вкусно?
— Ты что, не заметила как я поправилась? – невинно удивлялась Маша. – Вторую неделю на диете сижу.
Кирочка изумленно ахала, и Лека с Таней вторили ей: из трех бренных супругов стряпать умел только Иннокентий и только гречневую кашу со шкварками.

Но больше всех страдала от Васи Петрова. На правах лучшей подруги, она ближе всего подошла к его естеству, и оттого недужила постоянно. – Отоларингиты сменялись отитами, отиты переходили в кашель, а кашель не кончался никогда. Она меняла врачей, лекарства, и врачей, прописавших ей эти лекарства, на других врачей, но ничего не происходило. На норковый жакет был куплен легонький пуховик «меха-только-после-сорока», бриллиантовые серьги померкли перед цирконовыми капельками, а умопомрачительное итальянское платье выглядело прямо-таки школьной формой, по сравнению с разноцветной китайской маечкой.
— Не особо он тебя балует, — тыкала в маечку Петрова, и тут же заходилась в приступе кашля.
— Да, он не богат, — протягивала ей чай Маша. – Но это ведь не главное.
— А что тогда главное, — размышляла ночами Петрова и пила таблетки.

Как водится, именно Петрова заподозрила подвох.
Это произошло, когда Маша принесла на работу фарфоровую кофейную чашку.
— Вася сказал, что из фарфора кофе вкуснее, — улыбнулась она, и поставила чашку на стол.
Приготовившаяся было кашлять Петрова, поднесла чашку к глазам. Кашля не было.
— А то что эта чашка – один-в-один как из сервиза твоей матушки, он не сказал? – наконец спросила она.
— Просто похожа, — смущенно пожала плечами Маша. – Мало ли чашек…
Но воодушевленная чистотой легких Петрова осмелела.
— А кто он такой, Вася твой? – наступала она. – И чего это ты его так скрываешь?
— Никого я не скрываю, — пыталась защищаться Маша. – Просто повода как-то не было…
— Повода не было? – кровожадно ухмыльнулась Петрова. – Ну это не беда! У меня через неделю день рождения, если ты помнишь. Вот и познакомишь меня со свои Василием. В приватной обстановке, так сказать.
— Конечно познакомлю! — пыталась выдавить из себя улыбку Маша. – Он очень компанейский.
— И не говори, что я не предупредила тебя заранее!
Неожиданно выздоровевшая Петрова так шарахнула дверью, что Машина чашка упала со стола и, описав невообразимую дугу, разбилась.

Вася не позвонил.
Ни в этот вечер, ни в следующий.
— Что же мне делать? – ломала голову Маша. – Господи, что же мне делать?
Но небеса молчали, и в их молчании было столько презрения, что Маша плакала и пила валокордин.
— Разлюбил? Ушел? Оставил?
Но ведь от любви должно что-то оставаться, — думала она
Целые дни Маша проводила в поисках доказательства ушедшего счастья. И ничего не находила. Поиск так измотал ее, что к концу недели она слегла. И не понарошку, а по-настоящему. Как будто порожденные Васей женские болячки стеклись к ней и тянули из нее жизнь.

Петрова позвонила точно в субботу.
— Ну что, вы идете? – ехидно поинтересовалась она. – У меня уже гостей полон дом.
— Мы.. заболели, — давясь от собственной ничтожности прошептала ей в трубку Маша.

На другом конце провода, у Петровой начался кашель. Но он не испугал ее, а напротив, придал ей силы. И выходя из дома, Петрова подумала, что в конце концов – здоровье – дороже всего.

Когда позвонили в дверь, Маша решила, что это мама, и даже не успела испугаться, увидев на пороге Петрову.
— У тебя же гости, — прижалась к стене она.
— Болеете значит? – оттеснила ее Петрова. – И чем болеете?
— Какое твое дело? – закричала Маша.
Но Петрова ее не слышала. Истина, поселившаяся в ней, заглушала все остальные шумы, и рвалась наружу.
— Хочешь, я скажу чем вы болеете? – прошипела она. – Ничем вы не болеете. Нет Васи твоего, и не было! Ты все придумала, сумасшедшая! Назло мне придумала. Не бывает таких, слышишь. Не бывает!
-Есть, — заплакала Маша. – Есть, есть, есть.
Крупные слезы текли по ее лицу, превращая и без того истеричное «есть» в хроменькое «исть».
— И где он «исть»? – немедленно отреагировала Петрова.
— Тут? – и она распахнула дверь туалета. – За толчком спрятался?
— Или тут? – хлопнула она дверью ванной.
— А может быть в гостиной? – отпихнув Машу с прохода, влетела Петрова в комнату и остановилась.

Там, в лучах бьющего через капроновую занавесь солнца, на продавленном диване, сидел Вася. Солнце доходило до его головы, и терялось в волосах. И то ли от самого солнца, то ли от Васиных волос, комната была залита ровным теплым светом.

Екатерина Великина

Опубликовать в LiveJournal
Оставить свой комментарий

Поиск
Новости проекта КЛЮЧИ И ИСТОРИИ

А кто Вы по Дизайну Человека?

View Results

Загрузка ... Загрузка ...
ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ ЭФФЕКТА БАБОЧКИ

Как читать о Дизайне Человека на моем сайте
Порядок изложения информации о Дизайне Человека на сайте ЭФФЕКТ БАБОЧКИ
Видео о Дизайне Человека на моем канале YOUTUBE
О моем эксперименте
Я - Генератор 5/1 и мой Эксперимент еще в самом начале пути
Рубрики
Вверх
© 2016    ЭФФЕКТ БАБОЧКИ | KINDOFMAGIC.RU   //    Войти